Вот Давыдов!..



И. Андреева



   Портрет Дениса Васильевича Давыдова мастерской Джорджа Доу.

   Возможно, стихов Дениса Давыдова ты не читал, но имя это должен был слышать непременно. Мужественное имя, навечно связанное для нас с войной 1812 года.
   Жена Давыдова внука своего не разрешила назвать Денисом: "Денис Давыдов только один", – сказала она непреклонно. И правда, его не заслоняют даже такие талантливые военачальники, как Багратион и Кульнев. Рядом с ним – Пушкин, мягко улыбается Жуковский, тонко, умно поблескивает очками Вяземский, но и среди них он один вот такой – Денис Давыдов.
   В него влюблялись друзья, посвящали ему стихи, если собрать их – получится целая книжка. Портрет прославленного партизана висел в замке Вальтера Скотта, на другом краю света. А взгляните на портреты Давыдова, рисованные его современниками: живописцы влюблялись в него, как мальчишки, – лихой красавец гусар глядит на нас с портретов. А между тем внешний облик Давыдова не был ни романтичным, ни героическим: росточка небольшого, голова круглая, нос вздернутый, прямо скажем, пуговица-нос.
   Известен анекдот, записанный Пушкиным: "Главнокомандующий приказал доложить Вашему сиятельству, – рапортует Багратиону Денис Давыдов, – что неприятель у нас на носу и просит Вас немедленно отступить". "Неприятель у нас на носу? На чьем? – отвечает Багратион. – Если на твоем, так он близко, а если на моем, так мы успеем еще отобедать".
   И мы, читатели, стоит прочесть стихи Дениса Давыдова или несколько страниц его крепкой, неутомимой – всегда в движении, на полном скаку – прозы, влюбляемся в него навсегда. Потому что в этом человеке счастливо сочеталось все то, чем привлекает подлинная мужественность, – храбрость, находчивость, острый ум, щедрость и молодость чувств, заразительная веселость и особое, неотразимое гусарское молодечество, прорывавшееся во всем – слове, жесте, поступках.
   Кто так холил и берег свои чернокудрявые усы, "вывеску силы и мужества"? У кого еще в черных крепких волосах с юности пробивалась седая прядка – прядка эта неожиданная, партизанская, осветит стихи Языкова и Вяземского. А каким он был увлекательным рассказчиком! Рассказывая, он все представлял в лицах. По воспоминаниям друзей, и голос у Давыдова был особенный – хриплый, а по временам вдруг тоненький, фистульный.

   Портрет Дениса Давыдова, имевшийся у Вальтера Скотта. Гравюра Д. Дайтона.

   Впрочем, мы по стихам знаем этот особенный, ни на кого не похожий голос. Давыдов и стихами разговаривает столь же непринужденно и естественно, как прозой. "Ради бога, трубку дай!" – кто еще писал так стихи в первые годы XIX века, в те поры, когда Пушкин с няней ходил гулять на бульвар. (Да, трубку-то мы чуть не забыли, а она сопровождала Давыдова в военных походах, и на пиру, и в тиши кабинета.) Давыдов в полной мере обладал смелостью поэтической, в стихах он чувствовал себя как дома, нараспашку и набекрень, он умел хохотать во весь голос, озорничать. Только Давыдов мог написать собственную биографию, изобразив в ней себя полным героем, и напечатать ее в сборнике стихов, а авторство приписать своему сослуживцу, некоему генералу. Но друзья тут же догадались, кто автор, – слишком знакомый выразительны были интонация, юмор.
   Он стал героем и собственных стихов: это он во главе стола, и он мчится "тайною тропой" в бурке кабардинской, и вместе с другом Сашкой Бурцовым он затащит нас к себе домой, где...

"заменяет все диваны – куль овса.
Вместо зеркала сияет
Ясной сабли полоса:
Он по ней лишь поправляет
Два любезные уса".

   Вот Давыдов! Вот портрет точный и романтичный! И он годился в герои стихов. Давыдов по характеру своему, по натуре герой... Это и почувствовал романист Вальтер Скотт, повесив перед собой портрет Давыдова. Здесь пахло ненаписанным романом, полным военных приключений, толстым и не менее увлекательным, чем "Айвенго". Вокруг Давыдова события вьются, как бабочки вокруг свечи. И все, что мы расскажем о Давыдове, мы расскажем с его слов, по его статьям, названия которых станут названиями главок. Итак...

"Встреча с великим Суворовым"

   Летом 1793 года Денис Давыдов засыпал под топот казачьих лошадок, а будили его звонкие голоса труб. Лет ему было девять, и жил он в то лето вместе с братом в военной палатке, потому что отец командовал легкоконным полком. Однажды пришло известие, что в полк на учение должен прибыть Суворов. Сам Суворов, кумир братьев Давыдовых! Его "молниелетные походы, его громовые победы" волновали воображение подростков, игры которых состояли в маршировании и метании ружьем. В день учений мальчиков подняли за час до рассвета, уверяя, что Суворов нагим выбежит из палатки, ударит в ладоши, прокричит петухом, по этому сигналу трубачи затрубят генерал-марш и войско станет седлать лошадей. Но мальчики зря таращили глаза, скорый сухонький старичок поехал за войском в коляске.
   И все-таки встреча с Суворовым определила всю жизнь Дениса Давыдова. "Я еще не умру, а ты выиграешь три сражения", – сказал он мальчишке. С этого дня Денис торопился поскорее осуществить предсказание. Едва исполнилось ему шестнадцать, он сел в кибитку и помчался в Петербург поступать в Кавалергардский полк. "Наконец, привязали недоросля нашего к огромному палашу, опустили его в глубокие ботфорты и покрыли святилище его гения мукою и "треугольной шляпою", – пишет Давыдов.
   "Вскоре загорелась война с французами", – продолжим мы словами Давыдова. В 1805 году Россия вступила в войну с наполеоновской Францией, и загорелось у Дениса желание попасть в действующую армию. Узнав, что в Петербург приехал фельдмаршал Каменский, Давыдов пробирается в гостиницу "Северную", где остановился фельдмаршал, находит нумер девятый и садится в коридоре, завернувшись в шинель. Ночью из своего покойчика выходит фельдмаршал с головой, повязанной тряпицей, в халате, с огарком свечи в руках – тут и бросается к нему Давыдов и молит взять его с собой в действующую армию.
   Наконец мечта юноши исполняется – он назначен адъютантом к Багратиону, он едет к местам боев, к местечку Морунген. Он видит войско в походе, и вид войска навечно поражает его своей неприбранной красотой. "Не могу описать, с каким восторгом, с каким упоением я глядел на все, что мне в глаза бросалось! Части пехоты, конницы и артиллерии, готовые к движению, облегали еще возвышения справа и слева – в одно время как длинные полосы черных колонн изгибались уже по снежным холмам и равнинам. Стук колес пушечных, топот копыт конницы, разговор, хохот и ропот пехоты, идущей по колени в снегу, скачка адъютантов по разным направлениям, генералов с их свитами; самое небрежение, самая неопрятность одежды войск, два месяца не видавших крыши, закопченных дымом биваков и сражений, с оледенелыми усами, с простреленными киверами и плащами, – все это благородное безобразие, знаменующее понесенные труды и опасности, все неизъяснимо электризовывало, возвышало мою душу. Наконец-то я попал в мою стихию!"
   Отныне не будет для него красоты более величественной, чем вид войска, возвращающегося из дела. И, пережив 1812 год, горечь поражений и отступлений и радость побед, он и для разбитой гвардии Наполеона найдет слова и краски великодушные и прекрасные: "Я никогда не забуду свободную поступь и грозную осанку сих всеми родами смерти угрожаемых воинов. Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, в белых ремнях с красными султанами и эполетами, они казались как маков цвет среди снежного поля!"

"Урок сорванцу"

   Слова эти напишет опытный воин, прошедший войну 1812 года, а до этого войны со Швецией и Турцией, но пока перед нами мальчишка, не нюхавший пороха, он умирает от желания поскорее принять участие в настоящем сражении. Его только представили Багратиону, а он уже выпросился в первую цепь, будто бы наблюдать за движением неприятеля, а в самом деле для того, "чтоб погарцевать на коне, пострелять из пистолетов, помахать саблею и – если представится случай – порубиться".
   Позиции русских и французов расположены были близко. Среди неприятельских фланкеров Денис Давыдов тут же облюбовал одного в синем плаще и медвежьей шапке, которого ему захотелось немедленно взять в плен. Он стал уговаривать казаков напасть на французов – те только посмеивались. "Я как бешеный толкнул лошадь вперед, подскакал к офицеру довольно близко и выстрелил по нем из пистолета. Он, не прибавив шагу, отвечал мне своим выстрелом, за которым посыпались выстрелы из карабинов его товарищей. То были первые пули, которые просвистали мимо ушей моих. Я подвинулся к нему еще ближе, замахал саблею и принялся ругать его на французском языке, как можно громче и выразительнее. Я приглашал его выдвинуться из линии и сразиться со мною без помощников". Вероятно, бывалый французский воин, как и казаки, только посмеялся над неистовством необстрелянного юнца. Но на этом приключения первого военного дня Дениса Давыдова не окончились.
   Когда Багратион послал его к егерскому полку с приказом оставить занимаемый лес и отступить к деревне Вальсдорф, он тотчас вообразил себя полководцем, который исправит промахи Багратиона и впишет в историю новую победу. Он уговорил урядника наступать вместо того, чтоб отступить. Но так или иначе после короткого сражения пришлось выполнить приказ Багратиона: численный перевес противника был очевиден. Наш неудачливый полководец возвращался в штаб "пасмурный, как Наполеон после Ватерлоо", и не сразу заметил, что его настигают шесть французских егерей. А он и пистолеты не успел перезарядить. Всадники были так близко, что один схватил Давыдова за шинель. К счастью, застегнутая всего на одну пуговицу, она расстегнулась и осталась в руках неприятеля. Во всю мочь погнал он лошадь, впереди оказалось болото, лошадь провалилась по брюхо. Ох, не сносить гусару головы, того и гляди, первый день окажется последним его днем! Но тут из лесу выехали двадцать казаков, неприятель обратился в бегство, а молодец наш был спасен. Вот каким был первый день сражений Давыдова, вообразившего себя храбрым полководцем. И можно представить, сколько веселых минут доставил он друзьям, рассказывая об этом дне, как весело смеялся над глупым мальчишеством своим. И все-таки это был счастливый день Давыдова!

"Дневник партизанских действий"


   Давыдов – партизан. Гравюра А. Афанасьева.

   Кто же не знает о Бородинском сражении? Но мало кто знает, что Бородино было поместьем Давыдовых и Денис Давыдов провел здесь свое детство. А теперь он глядел на знакомые поля и равнины – и ничего не узнавал. "Дом отеческий одевался дымком биваков: ряды штыков сверкали среди жатвы, покрывавшей поля, и громады войск толпились на родимых холмах и долинах. Там, на пригорке, где я резвился и мечтал, где я с алчностью читывал известия о завоевании Италии Суворовым, о перекатах грома русского оружия на границах Франции, там закладывали редут Раевского – красивый лесок перед пригорком обращался в засеку и кипел егерями, как некогда стаею гончих собак, с которыми я носился по мхам и болотам. Все переменилось!"
   Здесь пятого сентября Багратион сообщил Давыдову, что Кутузов принял его план партизанской войны. Шестого сентября он последний раз участвовал в бою как гусар Ахтырского полка, а на следующий день принял командование над пятьюдесятью гусарами и восьмьюдесятью казаками.
   План партизанской войны был очень прост. Каждый человек в России, дворянин и простой крестьянин, ощущал горечь и боль за свою землю, вся Россия объединилась в одном чувстве. В том и состояла смелость Давыдова, что он понял это чувство, и понял, что здесь и лежит сила, которая остановит врага. Конечно, план включал в себя многое: не давать покоя вражеской армии, идти за ней по пятам, уничтожать обозы с продовольствием и снарядами, мгновенно узнавать все планы противника и столь же мгновенно разрушать их. Но главная-то мысль заключалась в том, чтоб превратить войсковую партизанскую войну в общенародную, чтоб поддерживать дух крестьян, вооружить их. Давыдову принадлежат слова грандиозной мощи и силы, так и кажется, что написал их Гоголь, слова, продиктованные верой в русский народ: "Не разрушится ли, не развеется ли, не снесется ли прахом с лица земли все, что ни повстречается, живого и неживого, на широком пути урагана, направленного в тыл неприятельской армии, занятой в то же время борьбою с миллионного нашею армией, первою в мире по своей храбрости, дисциплине и устройству? Еще Россия не подымалась во весь исполинский рост свой, и горе ее неприятелям, если она когда-нибудь подымется!"
   Правда, поначалу партизан приняли за французов и встретили в штыки, а точнее – в вилы, но Денис Давыдов надел кафтан, отпустил бороду и заговорил на языке народном. И вскоре его партизанский отряд вырос, к нему присоединились мужики и отбившиеся казаки. Жизнь была ночная, потайная. Днем отсиживались в лесах, без огней, под крышей неба. Ночью выезжали к селам, где стояли французы, отбивали отряды с продовольствием, брали врагов в плен. Десятки раз проходили они через вражескую армию во всех направлениях. А ведь таких отрядов вскоре стало множество, и Наполеон взмолился, прося Александра I прекратить эту ужасную партизанскую войну.
   А в минуты особо решительные партизанские отряды соединялись и совместными действиями разбивали противника. Так они выбили французов из Ляхова, взяли огромную партию пленных и дальше пошли преследовать врага, освобождая русскую землю.
   Это была уже поверженная, а не победительная армия, хотя русским войскам предстояло еще пройти многие и многие километры – до Парижа, но исход войны уже был решен. А знаете, кто вместе с Давыдовым въехал в Париж? Французский барабанщик Винцент, которого партизаны взяли в плен и пожалели: он был совсем молоденький, мальчишка шестнадцати лет. Его одели в кафтан, и он жил вместе с партизанами. Наверное, детям своим и правнукам рассказывал он об удивительных приключениях и странных русских людях, вот только жаль, воспоминаний не оставил. Давыдов отдал его прямо в руки отцу, и за эту широту, за великодушие, за мужество, не переходящее в жестокость, особенно люблю я Давыдова.
   И мне хочется, чтоб мы с вами расстались с ним в эту минуту, в час торжества и победы, пока он на крепкой казацкой лошади, с заиндевевшей черной бородой. Он хотел, чтоб его запомнили не в тиши кабинета за письменным столом, где он писал свои военные записки, и не помещиком села Мары, отъезжающим на охоту, не воспитателем пятерых сыновей – он хотел, чтоб запомнили его партизаном, героем 1812 года. В биографии он писал: "Мир и спокойствие – и о Давыдове нет слуха, его как бы нет на свете; но повеет войною – и он уже тут, торчит среди битв, как казачья пика... Вот Давыдов!"
   Так он писал в прозе и твердил в стихах:

Нет, не наезднику пристало
Петь, в креслах развалясь, лень, негу
и покой...
Пусть грянет Русь военною грозой, –
Я в этой песне запевало!