Л. Лагин. Подлинные записки Фаддея Ивановича Балакирева (5 часть)




   О его наиболее примечательных приключениях на суше и на море, в подводных и подземных глубинах, на крайнем выступе земной оси, а также на Луне и некоторых других небесных светилах с кратким прибавлением о том, почему эти записки написаны и с какою целью ныне публикуются.

ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ МЕТРОВ ПОД ВОДОЙ
   Кто из нас в детстве не мечтал о собственной, пусть хоть небольшой, подводной лодке? Лавры капитана Немо не давали нам покоя. Но очень скоро мы начинали понимать, что только такой фантастический богач, как этот герой Жюля Верна, мог приобрести себе подводный корабль.
   Я помню, каким страшным разочарованием для меня было то, что подводная лодка фабричного производства мне не по карману и никогда по карману не будет.
   Другие, не такие упорные, как я, возможно, отказались бы от своей мечты и стали бы мечтать о чем-либо более доступном, вроде коньков или велосипеда. Но я с малых лет отличался редкой настойчивостью: нет денег на покупку подлодки, что ж, буду исподволь работать над изготовлением самодельной.
   К двадцатому году своей жизни мне удалось-таки собрать себе небольшую, но достаточно прочную подводную лодку из железного утиля. Она была не бог весть как красива, но, в конце концов, под водой ее могли видеть только осьминоги, морские окуни, кильки, шпроты и тому подобные рыбы, а их мнение меня волновало в самую последнюю очередь.
   Я назвал свою лодку "Белуха" (я очень люблю эту рыбу в любом виде, кроме сырого), набрал команду из трех человек и как-то под вечер скромно, безо всякой шумихи, которую я терпеть не могу, мы вышли на "Белухе" из Кутаисского порта в открытое море, держа курс на вест-норд-вест.
   Гданьск и Данциг мы миновали еще ночью. Утром мы обогнули сначала Старую Зеландию, а потом Новую, которая была вся в строительных лесах, весь день шли в виду Баффиновой земли и Бретани, вошли в Па-де-Кале, зарядили аккумуляторы и ушли под воду.
   И вот глубиномер показывает тысячу метров, две тысячи, три, четыре, восемь, десять, тринадцать тысяч шестьсот семьдесят метров!
   Благоразумие требовало прекратить погружение — для самодельной, да еще впервые вышедшей в поход, лодки это была вполне приличная глубина. Да и вообще никогда не следует гоняться за рекордом ради рекорда.
   Но тогда, в те далекие годы, я был еще очень легкомыслен и глупо самоуверен.
   Я даже не могу оправдаться тем, что мне никто не указал на опасность дальнейшего погружения. Боцман Кутерьмин – мой старый друг и спутник во многих моих опаснейших приключениях – прямо сказал:
   – Капитан! (Во время исполнения служебных обязанностей он держался со мной официально.) Капитан! Не стоит рисковать. Для первого раза нам бы за глаза хватило и десяти тысяч метров глубины.
   – Трусишь? – усмехнулся я и тут же пожалел о сказанном. Это были очень грубые и несправедливые слова. Не было у меня когда-либо товарища храбрее Кости Кутерьмина.
   – Если бы вы не были моим капитаном, – прохрипел Кутерьмин, и лицо его налилось кровью, – я бы…
   Но дисциплина была для него важнее всего. Он замолк, и только ожесточение, с которым он швырял уголь в топку, свидетельствовало о том, как глубоко он был оскорблен моей репликой.
   Вместо того чтобы призадуматься над словами этого опытнейшего подводника и преданнейшего друга, вместо того чтобы, кроме всего прочего, попросить у него извинения, я повел лодку на дальнейшее погружение.
   Четырнадцать тысяч метров!.. Пятнадцать тысяч!.. Восемнадцать тысяч!.. Девятнадцать тысяч восемьсот метров!..
   – Может быть, все-таки хватит, капитан? – снова спросил меня Кутерьмин. – Так глубоко, насколько мне известно, не опускалась еще ни…
   Он не успел договорить. Страшный удар потряс нашу лодку от киля до ходового мостика. Погасло электричество. Посыпались на палубу осколки зеркал, абажуры, стаканы и приборы. С грохотом свалились со своих крючьев ведра, и в центральный отсек с тихим, но особенно зловещим в наступившей темноте журчанием стали просачиваться ручейки забортной воды.
   Случилось самое страшное, что только может случиться с погрузившейся подлодкой, – мы со всего хода наткнулись на какую-то подводную скалу. Как уже потом выяснили, это была одна из второстепенных вершин подводного хребта, названного впоследствии хребтом Фаддея Балакирева. Моя бы воля, я назвал бы его хребтом имени Константина Кутерьмина.
   – К помпам! – скомандовал я, сразу оценив весь ужас нашего положения.
   Увы! Мы ударились о скалу с такой силой, что помпы безнадежно вышли из строя. Что делать?
   Еще несколько минут, и нас зальет водой.
   – Плиту! – крикнул я тогда что есть силы. – Кутерьмин! Сейчас не время для обид! Растапливайте плиту, или мы захлебнемся, как мыши в ведре!
   Этот старый морской волк понял меня с полуслова.
   Замысел был хотя и прост, но не совсем обычен.
   Раз воду нельзя откачивать за борт, единственное, что нам оставалось, – это испарять ее насколько возможно.
   В мгновение ока Кутерьмин растопил плиту в нашем крошечном камбузе, раздал мне и обоим матросам ведра, и пока мы лихорадочно черпали воду всеми наличными ведрами и ставили их на пышущую жаром плиту, Кутерьмин швырял в топку лопатой уголь из бункера, который, к нашему счастью, еще не успело затопить.
   Нас было слишком мало, чтобы испарить всю воду, поступившую из-за борта. Единственное, что нам удавалось ценой поистине нечеловеческих усилий, – это держать воду на уровне чуть повыше наших щиколоток.
   Представьте себе хоть на минуту тесную и темную внутренность нашей лодки. Она еле освещена синеватым пламенем каменного угля и раскаленной почти добела плитой, которая вот-вот распаяется. Четыре еле различимые человеческие фигуры, задыхаясь во все густеющем горячем пару, молча и яростно борются с навалившейся смертельной опасностью.
   Трое без устали, как заводные, снимали с плиты раскаленные ведра, зачерпывали плескавшуюся вокруг воду (ведра шипели, погружаясь в воду, так они были раскалены!), ставили ведра на плиту и еле успевали это проделать, как вода из ведер испарялась, и все надо было начинать заново. А Кутерьмин без устали работал, бросая в ненасытную топку плиты все новые и новые лопаты тяжелого угля.
   В этой адовой работе прошел час, другой, третий, четвертый.
   По самым скромным подсчетам мы испарили за это время не меньше трех с половиной тысяч ведер, а вода все не убывала. Она даже несколько прибавилась и теперь плескалась чуть пониже наших щиколоток.
   Мы устали, как черти, мы проголодались, как волки, мы промокли, как мыши, мы работали молча, как немые.
   И все же любым человеческим силам имеется предел. Все более вялыми становились наши движения, все выше и выше подымалась вода. Вот уже поднялась выше колен. Вот мы уже вину в воде... Скоро конец.
   И вдруг мы ощутили, как чуть заметно содрогнулась наша лодка. Потом она качнулась.
   Я бросил ведра и кинулся к глубиномеру: фосфоресцирующая стрелка быстро скользила вверх – лодка стремительно поднималась. Наполненная до отказа горячим паром, она уподобилась воздушному шару.
   – Продолжайте работать! – крикнул я, видя, что матросы на радостях бросили свои ведра. – Не забывайте, нам предстоит целых двадцать километров подъема!..
   Это продолжалось еще около получаса. Наконец стрелка глубиномера достигла нуля.
   Я кивнул Кутерьмину. Он понял меня с полуслова – надо было поскорее отдраить люк и освежить воздух.
   Вода к этому времени уже была нам по грудь. Все продовольствие было безнадежно испорчено. Опасность захлебнуться сменилась не менее серьезной опасностью – умереть с голоду.
   Кутерьмин вскарабкался по скоб-трапу, отдраил и откинул тяжелый чугунный люк.
   В ту же секунду его выстрелило в воздух, как ядро из катапульты, – так сильно было давление пара, собравшегося в лодке за время наших спасательных работ.
   Мы бросились на ходовой мостик, чтобы попытаться спасти боцмана. Я уже стал стаскивать с себя ботинки.
   Но Кутерьмин, еще находясь высоко в воздухе. замахал мне руками:
   – Не надо! – кричал он что есть силы. – Не над-да-а-а!.. Ошпа-а-ри-те-е-есь!
   Только теперь мы обратили внимание на то, что над морем стоит густой и горячий туман. Одновременно всем нам почудилось, что где-то поблизости варится превосходная уха. "Начинаются голодные галлюцинации!" – подумал я с горечью.
   Кутерьмин уже подплывал к лодке. Лицо у него было распаренное, красное, как после бани.
   Он поднялся на борт, отряхнулся и первым делом скомандовал:
   — Василий, ведро! Капитон, накрывай на стол!
   Когда Василий принес ведро, Кутерьмин нагнулся и зачерпнул им забортной воды. Она была непривычно густая, дымилась и вкусно пахла ухой.
   – Ничего удивительного, – объяснил Кутерьмин. – Мы попали в горячее течение Гольфстрим. Я в нем только слегка ошпарился. А для рыбы достаточно жарко, чтобы получилась самая настоящая уха.
   – А лавровый лист? – спросил я. – Откуда посреди Атлантического океана лавровый лист?
   Это оставалось для нас загадкой, покуда мы не вернулись в Кутаиси. Здесь, швартуясь у старой торговой пристани, я случайно узнал, что в том районе, где мы терпели бедствие, за день до нас пошел ко дну американский пароход, везший в Грецию, в порядке экономической помощи, пять тысяч тонн лаврового листа.
   Как греки обошлись без американского лаврового листа – уму непостижимо.


Рисунки В. Шевченко.