Ю. Нагибин. Шампиньоны (из книги "Чистые пруды")



   Все свое детство я собирал утиль: металлолом, пустые бутылки и с особым усердием бумагу. В начале тридцатых годов в стране был бумажный голод, и мы, школьники, испытывали это на себе. Каждый тетрадочный лист нам полагалось использовать с предельной плотностью. Бывало, учителя снижали отметку на контрольной за слишком размашистый почерк. Каким же радостным событием было развернуть новенькую тетрадь или припахивающий клеем альбом для рисования! Изредка тетрадочные листы были плотными, глянцевитыми, белыми – с голубым отсветом от линеек, – чаще – газетно-тонкими, серыми, с крупными волокнами, а то и с плоскими кусочками древесины. Я любил выковыривать из бумаги эти бедные останки погубленных деревьев – мои тетрадочные листы напоминали сито.
   Когда наша новая вожатая Лина Кузьмина объявила "бумажный аврал", для нас это было желанным делом.
   – Собирать будем на почтамте? – деловито спросил Карнеев.
   – На почтамте, само собой, – ответила Лина. – Но каждый должен посмотреть и у себя дома, нет ли старых газет, обоев, всякой, как говорит моя бабушка, лохматуры!..
   Как важно бывает одно вовремя сказанное слово! После Шаповалова у нас сменилось четверо вожатых, и ни одному не удалось поднять дух отряда до прежнего накала, ни с одним не возникло настоящей душевной близости. Шаповалов был горяч, речист, честолюбив, взрывчат, притом доступен и прост. После него к нам приходили какие-то надутые и замороженные молчальники. Возможно, задержись кто-либо из этих вожатых подольше – и лед был бы сломан. Но председателю базы Мажуре не терпелось поднять активность некогда лучшего отряда в школе, и вожатые менялись у нас что ни месяц.
   Вот потому незамысловатая шутка Лины Кузьминой вызвала радостную, дружную улыбку на всех лицах. На нас сразу повеяло чем-то простым, добрым, открытым, мы признали в Лине своего человека. А Лина и правда была хоть куда: крепкая, мускулистая, с решительными стальными глазами, и если проглянуть кукушечью пестроту ее веснушчатого лица, то очень красивая: нос с легкой горбинкой, нежный и строгий овал, легкий пушок над чуть вздернутой верхней губой.
   И я с былым победным задором крикнул:
   – Второе звено, за мной!..
   Мы пошли на Чистые пруды. Морозы в этом году нагрянули сразу после Ноябрьских праздников. На многих деревьях еще сохранились медные листья; тревожимые ветром, они жестко терлись друг о дружку. Снега не было, лишь в желобках твердо скованных песчаных дорожек, у подбоя бурого с зелеными прожилками газона белела сухая крупка.
   Мы шли, давя каблуками хрусткий ледок, затянувший лужи. Широко и светло блеснул всем своим чистым зеркалом замерзший пруд. По краю, оскальзываясь сбитыми сапогами, словно пробуксовывая, шел сторож со скребком и зачищал неровности.
   – Скоро каток откроется... – мечтательно сказала Нина Барышева.
   В этом году классы были перетасованы, мы оказались с Ниной в одном классе и в одном звене. И еще несколько ребят из звена Карнеева попало к нам. Но в глубине души они остались верны старым знаменам. Это стало ясно, едва начался разговор.
   – Кровь из носа, мы должны побить Карнеева! – сказал я.
   – Держи карман шире! – как на пружинке, подскочил маленький альбиносик Костя Чернов.
   – Конечно, побьем! – уверенно сказала Лида Ваккар.
   – Всегда мы вас били и сейчас побьем! – Чернов яростно вытаращил свои кроличьи глазки.
   – Притормози, Костя, – остановил его я. – Ты, кажется, забыл, в чьем ты звене.
   – Как в чьем?.. А, ну да... – Чернов не то чтобы смутился, а как-то опечалился.
   И я опечалился: трудно рассчитывать на успех, если и другие ребята, перешедшие к нам из звена Карнеева, разделяют чувства Чернова. Я взглянул на Нину Барышеву.
   – А тебе не все равно, Чернов, где работать?.. – лениво проговорила Нина.
   – Кабы было все равно, то лазили б в окно... – пропищала Тюрина, "девочка в тигровой шкуре": она носила шубку из шкуры тигра, убитого ее отцом на Амуре.
   Мимо нас, поддавая ногой консервную банку, грохотавшую на твердо промороженной земле, как танк, прошли Калабухов, курносый предводитель чистопрудных ребят Лялик и его адъютант Гулька. Калабухов бросил на меня злобный взгляд – сидел на скамейке рядом с Ниной, – но воздержался от враждебных действий.
   Уже смеркалось, когда, составив план действий, мы двинулись по домам. В лиловатом воздухе, какой бывает в Москве погожим морозным днем поздней осени, мягко таяли деревья, и свет рано зажегшихся фонарей казался серебряным. Мы шли с Ниной по главной аллее в сторону Телеграфного переулка.
   – Меня все-таки очень беспокоит Чернов и компания, – говорил я. – Мы должны обязательно победить, а то все развалится. Ребятам надоело, что мы какие-то вторенькие...
   – А разве можно приделать человеку чужие руки? – неожиданно спросила Нина.
   – Какие руки?
   – Ну, помнишь, Конрад Вейдт...
   – А, "Руки Орлаха"! Да чепуха все это!..
   – Какие у него глаза! – сказала Нина. – Я ни у кого не видела таких глаз. Запавшие, огромные.
   – Послушай, – прервал я, – может, мы зря включили Чернова, Тюрину и Сергиенко в одну бригаду?
   – Ох! – сказала Нина. – Настали веселые времена. Кроме утиля, ты уже ни о чем не можешь говорить!..
   Это была правда: когда меня что-нибудь захватывало, я, будто лошадь в шорах, уже ничего не видел по сторонам. И тут я понял вдруг, за что еще так люблю пионерскую работу, в особенности авральные дела. В эту пору я немного отдыхал от той постоянной, изнурительной заботы, какой была для меня Нина. Ведь вот, я даже не сразу понял, что взамен Витьки Шаповалова у меня появился новый соперник – Конрад Вейдт. Все девчонки влюблялись в киноартистов, но отвлеченная любовь не мешала их романам с одноклассниками. А Нина отдавала им свое сердце безраздельно, будто герой мог сойти с экрана и принять ее дар.
   Мы замолчали. По освещенной фонарями земле наперерез мне текла четкая и стройная Нинина тень. И вот по этой тени я впервые увидел, как сильно изменилась она за годы нашей дружбы. Прежде ее коротенькая, круглая тень катилась колобком, потом она стала все утоньшаться и вот сейчас, повзрослев раньше своей хозяйки, стала тенью маленькой женщины. И я пожалел, что не могу сейчас же ринуться в бумажный водоворот...
   Мы перешли линию трамвая. В устье Телеграфного переулка маячили знакомые фигуры: Калабухов, Лялин, Гулька. Они поджидали нас, вернее, меня. Тут не отделаешься маленькой дракой. До чего же не вовремя! Я не смогу явиться завтра на почтамт с разбитым лицом.
   – У тебя есть медяки? – спросил я Нину.
   – Тебе нельзя сейчас драться, – быстро сказала она, – ступай к Хорькам.
   На углу Телеграфного и Чистых прудов в полуподвальном этаже жили два брата с нелепой фамилией Хорок, старший из них, Миша, учился с нами в одном классе.
   – А зачем я к ним пойду? – проговорил я нерешительно.
   – У них мать в театре работает, пусть Мишка притащит старые афиши!
   – Ну, что же, – я улыбнулся, – благородный повод, чтобы не дать набить себе морду. До завтра!.. – Я помахал Калабухову рукой и сбежал вниз по крутым ступенькам...
   От своей матери, цыганской певицы, братья Хорок унаследовали южную смуглоту лиц, глаза, как влажные маслины, жесткую кудрявость иссиня-черных волос. Старший, Миша, был тучный подросток, с томной округлостью движений, сонно приоткрытым ртом, лентяй и меланхолик. Мне думается, в какой-то мере его меланхолия была порождена однообразной и утомляющей необходимостью сто раз в день объяснять разным людям, почему он "Хорок", а не "Хорек", коль уже носит такую фамилию.
   Младший, Толя, такой же смуглый, кудрявый и черноглазый, во всем остальном был вовсе не похож на брата: худенький, с подвижными, тонкими мускулами лица, с быстрыми, всегда занятыми руками, полный неиссякаемого любопытства к окружающему. Старший с неохотой влачил по жизни свое заленившееся тело, младший, весь напоенный внутренним движением, был прикован к постели детским параличом.
   Когда я вошел, Толя, высоко подпертый подушками, мастерил что-то из кусочков картона.
   – Здорово, Ракитин! – закричал он радостно. Миша валялся на тахте, он только закатил глаза, показав голубые белки, и вздохнул.
   – Что скажешь о новой вожатой? – жадно спросил Толя.
   – Поживем – увидим, – ответил я удивленно, хотя уже мог бы привыкнуть к тому, что Толе ведомы все наши школьные дела. – А как продвигается дрессировка Мурзика?
   – Неважно. По-моему, Мурзик считает меня никудышным дрессировщиком... – Толя вдруг сделал большие глаза и приложил палец к губам.
   Со стороны тахты слышалось сонное бормотание:

Грустно алый закат смотрел в лицо...
Грустно алый закат смотрел в лицо...

   Я обомлел: Хорок-старший сочинял стихи! Вот уж не думал, что он способен на такой лирический подвиг!
   – Грустно алый закат... – томно простонал Миша и замолк, по-судачьи приоткрыв рот.
   – Плохо твое дело, Ракитин, – сказал Толя. – Знаешь, кому посвящены стихи?
   – Заткнись... – вяло донеслось с тахты.
   – Вон как! – догадался я. – Бедный Конрад Вейдт.
   – А что? – заинтересованно спросил Толя. – У Нины новый герой?
   – Да... В "Маяке" подряд шли "Человек, который смеется" и "Руки Орлаха"... Братцы, вот какое дело. Ваша мать работает в театре, там до черта старых афиш и вообще всякой лохматуры... – Я невольно повторил выражение Лины.
   – Опять утиль?..– с унылым отчаянием произнес Миша.
   – Да, опять!.. Кстати, почему ты не был на сборе? Миша не ответил.
   – Зубная боль в сердце, – засмеялся Толя. – "Грустно алый закат смотрел в окно"...
   – Хотя бы один мешок, – сказал я Мише заискивающе.
   – Мешок? – повторил Миша, приподнявшись на локте. – Чтоб я потащил мешок?..
   – Мешка мало! – решительно сказал Толя, и глаза его загорелись. – Он притащит два мешка!
   – Сумасшедший!.. – пробормотал Миша.
   – Мое условие: стихи против двух мешков.
   – Стихи?.. – недоверчиво, но с любопытством повторил Миша. – Какие стихи?
   – Твои собственные, я только их докончу. Идет?
   – Идет!
   – Пиши... – Толя на миг задумался, сморщив свой маленький смуглый лоб, затем быстро прочел:

Грустно алый закат смотрел в лицо.
Я сидел у окна и ел яйцо.
Вдруг подходит она, на ней нет лица,
Стало жаль ее, не доел яйца!..

   Я расхохотался, но Хорок-старший даже не улыбнулся. Он взял карандаш и стал записывать стихи. Я с чувством пожал сухую горячую Толину руку, – почин был сделан...
   На другое утро до занятий наша тройка – Нина Барышева, Павлик Аршанский и я – отправилась на почтамт. В семь часов утра на дворе еще была ночь, устало горели фонари; визгливо скрипнув примороженными петлями, глухо хлопали двери парадных. Наш тихий Телеграфный переулок даже в праздники не бывал таким людным. Обгоняя друг друга, шли на работу печатники, наборщики, брошюровщики, офсетчики, переплетчики, населяющие наш дом.
   – Помнишь?.. – сказал Павлик.
   Конечно, я помнил. Таким же вот ночным осенним утром мы шли с ним четыре года назад на почтамт, чтобы взять последнюю преграду, отделяющую нас от красных галстуков. Какими мы были маленькими, робкими, как боялись, что нас не пропустят в священные недра почтамта! А сейчас мы ветераны, пионеры последнего года, нас ждет новая высота – комсомол, и даже поверить трудно, что мы уже такие взрослые...
   Мы суем в крошечное окошко пропускной наши ученические билеты, Рослый человек в шинели пожарника и командирской фуражке придирчиво проверяет наши пропуска.
   – Мы у вас уже были, – говорит Павлик.
   – Что-то не помню, – подозрительно оглядывает нас вахтер.
   – Ну как же, года четыре назад!
   – Вон куда хватил!.. – смеется вахтер и отдает нам пропуска.
   – А тут до нас ребята не проходили? – спрашиваю я.
   – Не видал...
   Чудесно, на этот раз Карнеев не успел перебежать нам дорогу!
   По крутой лестнице мы поднялись наверх. Миновали площадку и будто из тоннеля вырвались в огромный светлый простор. Слева, за барьером, в гигантском провале, пустынный по раннему часу зал, где происходят все почтовые операции; над ним возносится стеклянный купол, как на вокзале, справа в бесконечно повторяющихся светлых помещениях обрабатывается, сортируется, распределяется, пакуется вся корреспонденция, посылки, газеты, журналы, рассылаемые по подписке. Без устали шуршат на быстрых роликах резиновые ленты конвейеров, на них плывут разноцветные толстые конверты, пакеты, залитые темной сургучной кровью, татуированные штемпелями и печатями, кипы газет, посылки в фанерных ящиках, иногда голых, иногда в серой холстине, перевязанные бечевой. Ленты передают кладь друг дружке, а затем сбрасывают в темный зев приемника, который мягко обрушит их на конвейер этажом ниже. Бесшумно проносятся электрокары со штабелями газет, попискивают вертким передним колесом ручные тележки...
   Волнующее чувство дороги, пространства, расстояний охватило меня. Подобное чувство я всегда испытывал на вокзале. Да почтамт и был вокзалом, не только потому, что его перекрывал вокзальный купол и вся его громада напоена движением. Как и вокзал, почтамт также творил разлуки и свидания, расставания и встречи, уносил в широкий мир человеческие радости, надежды, печали; как и вокзал, он был пронизан неведомыми далями, манящим зовом дорог.
   Я заметил, что Нина будто завороженная смотрит на плывущий по конвейеру голубой конверт. Там, где под лентой крутился ролик, конверт чуть приподымался, перекатывался через горбинку и вновь бережно укладывался плашмя: казалось, он наделен самостоятельной устремленностью, он словно знает, как важно скорее и в сохранности донести свое содержимое до адресата.
   – Ты в первый раз здесь? – спросил я Нину.
   – Да. Мне так нравится! Можно, я буду каждый день собирать тут бумагу?
   – На здоровье!
   – А почему ты не пишешь мне писем?.. Они бы тоже плавали на этих лентах, и никто бы не мог догадаться, что там написано.
   – Что же мне писать, ты и так все знаешь.
   – Может, в письмах будет интереснее?..
   – Я попробую...
   – Иду сдавать, – послышался голос Павлика.
   Пока мы разговаривали, он не терял времени даром и уже собрал полный мешок. Мы тоже взялись за дело. Почтамт был золотым дном. Нам попадались целые кипы газет, испорченных бечевой при транспортировке, огромные куски рваной оберточной бумаги, испачканные и, видимо, потому списанные в брак брошюры, обрывки картона, негодные конверты, не говоря уже о всякой "лохматуре".
   Один за другим рысью проносили мы набитые бумагоутилем мешки через двор почтамта на приемочный пункт, расположенный в углу двора под навесом. Старик приемщик шмякал на весы мешок и, кряхтя от усердия, выписывал корявыми пальцами квитанцию. В помещении было очень тепло, даже жарко, а во дворе, так забитом машинами, что, казалось, им сроду не разъехаться, пронзительно холодно. И этот сбивающий дыхание сухой, морозный холод был удивительно приятен, он подстегивал нас, хотелось скорее набить мешок и окунуться в студеную свежесть двора. Жаль только, что бумага так мало весит, мы перетаскали чертову уйму мешков, а общий вес не достиг и тридцати килограммов.
   Но, узнав в школе, сколько собрали другие ребята, мы поняли, что трудились не зря. Все звено Карнеева не собрало и одного пуда!..
   Удачный рывок на какое-то время вывел нас в герои, только для нас сверкали стальные Линины глаза. А дальше все удручающе напоминало историю со сбором средств на торпедный катер. Звено Карнеева медленно и неуклонно стало нас нагонять. Я ничего не понимал. Наши бригады добросовестно ходили на почтамт, собирали бумагу по квартирам своих домов, Хорок притащил два мешка со старыми афишами и лоскутьями какой-то толстой разноцветной бумаги, а просвет все сокращался. Тщетно витийствовал я на сборах звена, призывал, умолял, язвил ребят, тщетно рисовал картину страшного позора, который нас ждет, если мы опять окажемся побежденными. Наши звенья так основательно выскребли почтамт, что ежедневная "добыча" в его цехах не превышала четырех-пяти килограммов. Свои дома ребята тоже облазили сверху донизу, и теперь им доставались жалкие поскребыши. Можно было подумать, что Карнеев и его ребята творят бумагу из воздуха.
   Как и прежде, бессильный найти новые пути, я обратился к собственным ресурсам. В течение нескольких вечеров мы с Павликом перебирали библиотеку моего покойного деда. Я беспощадно зачислял в утиль ценные книги и альбомы по медицине, комплекты медицинских журналов, французские романы в желтых обложках, разрозненные тома "Британской энциклопедии", труды древних философов, дореволюционные иллюстрированные издания. Да, беспощадно, но не безжалостно. С малых лет я был приучен любить и уважать книгу. У меня мучительно сжималось сердце, когда мы отправляли о грязноватый мешок из-под картофеля толстый том в чудесном переплете, с атласной бумагой и яркими рисунками под тонкой папиросной бумагой или журнал с фотографиями старинных русских усадеб, парков, фонтанов, садовых клумб. Но передо мной всплывало худенькое насмешливое лицо Карнеева, и жалость отходила. Павлику это давалось едва ли не труднее, чем мне. Почти про каждую книгу он убежденно говорил:
   – Ну, эту мы, конечно, оставим... Фальшиво-беспечным тоном я говорил: "Дребедень! " или "Устарело!" – и швырял книгу в мешок.
   Мы с трудом оттащили на приемный пункт два огромных туго набитых мешка. А потом на сборе звена я говорил, размахивая квитанциями:
   – Почему мы с Павликом смогли за день сдать тридцать килограммов, а другие не могут? Сейчас бы поднажать всем дружно – и победа в кармане!..
   – "Поднажать", "поднажать", только и слышишь! – с непонятной горечью сказал Чернов. – А чего нажимать-то, когда бумаги нету? Нету – все!..
   – Просто ты работать не хочешь! – резко возразил я. – Небось, у Карнеева так бы не рассуждал.
   – Факт, нет! – Чернов вызывающе вскинул свою кроличью мордочку. – Карнеев нас сроду не уговаривал и не подстегивал. Просто мы собирались и думали, как бы получше, поинтереснее сделать...
   – Петух думал, думал да издох!.. Надо работать, а не трепаться. Мы обогнали Карнеева и не уступим ему!..
   И все-таки перед последним днем соревнования звено Карнеева снова вышло вперед. И я знал, что Карнееву не пришлось опустошать для этого дедушкину библиотеку, что его ребята не надрывались, как наши, выискивая я своих домах и дворах каждую завалящую бумажонку, что и на почтамт он ходил реже нашего, что ради сбора бумагоутиля они не забросили всю остальную работу. А все-таки они были впереди, пусть ненамного, но впереди. На них работали "дворовые дружины" – изобретение Юрки Петрова. В каждом Чистопрудном дворе они сколотили отряды из малышей-дошкольников, которые и занимались сбором бумажного мусора в своем доме. За это "карнеевцы" водили ребятишек по воскресеньям в зоопарк или на детские утренники в кино "Маяк"; кроме того, Юрка Петров обещал им создать школу фигурного катания на коньках.
   На совете отряда я обжаловал незаконное использование детского труда, но Лина Кузьмина сказала, что это просто замечательно: ребятишки сызмальства втягиваются в общественную жизнь, и Карнеев с Петровым черт знает какие молодцы!..
   В последний день наша тройка снова отправилась на почтамт. Если у меня еще оставалась маленькая надежда на успех, то она рассеялась в дым, едва мы вступили в цеха. Наверное, сходное чувство испытывает старатель, когда обнаруживает, что золотоносная жила выработана до конца. Изредка попадаются чешуйки золота, но уже ясно: больше здесь делать нечего. Мы уныло бродили с этажа на этаж, подбирая лоскутки бумаги, даже заглядывали в урны, но мешки оставались тощими, легкими. Смешно было думать, что мы соберем те двенадцать килограммов, которые отделяли нас от Карнеева.
   "Проиграли! – стучало у меня в мозгу. – Опять проиграли!» До боли отчетливо я представил себе торжество Карнеева, уныние наших ребят и ту безнадежную, серую будничность, какая приходит за поражением. Нелегко мне будет теперь расшевелить звено, да и каким авторитетом может пользоваться вожак, идущий от поражения к поражению? Ох, как важно было выиграть! Важно не только для меня – для всего звена, и чтобы навсегда заткнулся Чернов, подрывающий доверие ребят ко мне!..
   Вокруг меня громоздились горы бумаги; бумага плыла на резиновых лентах, бумагу развозили на электрокарах и ручных тележках, бумага водопадом низвергалась из широких зевов штолен, соединяющих этажи, бумага пахла, шуршала, шелестела... Я смотрел, как размашисто, грубо хватают работницы кипы газет, чтобы перенести на другое место. Будь бумага из стекла, она разлетелась бы вдребезги, и все осколки достались бы мне. А вот развалили целый штабель брошюр, будто дом рухнул. А бумаге хоть бы что! Какой дьявольской прочностью обладают эти тонкие, легче воздуха, листки!
   Я стоял в полутемном углу цеха, загроможденном связками брошюр. "Как разводить шампиньоны" – рассеянно ухватил глаз название верхней брошюры. И все другие пачки вокруг меня заключали руководство по разведению шампиньонов. На что тратится бумага! Бумага, которая так нужна нам для сдачи в утиль! Бумага, которая могла бы стать тетрадками в клетку по арифметике и в линейку по русскому языку! Я приподнял одну связку. Натренированное плечо определило ее вес в четверть пуда. Передо мной было никак не меньше тонны прекрасной бумаги. Ну кто разводит шампиньоны? Я четырнадцать лет прожил на свете и не встречал человека, разводящего шампиньоны. А шампиньоны я видел в Саратове, они росли прямо на мостовой, среди булыжников, перед нашим домом. Никто их там не разводил, они росли сами по себе, в сухой земле, круглые, пыльные, похожие на картофельные клубни. Целыми семьями погибали они под колесами телег, под копытами лошадей и волов, превращаясь в розоватую кашицу.
   Я не колебался больше. Четыре пачки, одна за другой, легли на дно моего мешка. Я замаскировал их сверху всяким бумажным мусором и побежал на приемный пункт.
   Я не испытывал ни страха перед разоблачением, ни угрызений совести, только огромную, победную радость оттого, что мне так сказочно повезло. И эта радость вспыхнула еще ярче, когда я выбежал во двор. За часы, что мы торчали на почтамте, выпал снег, первый снег этой ранней зимы. Белый, нежный, пушистый, девственно чистый, он покрыл двор, брезентовые крыши и капоты грузовиков, угольно-черные ветви засохшей липы, сиротливо торчащей посреди двора, навес над приемным пунктом. Он принес с собой ту особую прозрачную тишину, какую слышишь лишь при первом снеге, вмиг приглушающем все звуки, шаги, шум колес. С радостной улыбкой вбежал я под навес и уронил тяжелый мешок на весы.
   – Простудишься, труженик! – добродушно сказал старик приемщик, накладывая на отвес круглые плоские медные гирьки.
   – Да ничего! – беспечно ответил я.
   И так же беспечно и радостно смотрел я, как он опорожнял мешок над большим деревянным ящиком, как тяжело вывалились оттуда кипы брошюр и смешались с бумажным мусором. Меня ничуть не тревожило, что приемщик может заметить эти брошюры. И старик не заметил, он поправил очки с подвязанными ниткой дужками и сел выписывать квитанцию.
   Бережно сложив и спрятав в нагрудный карман квитанцию, удостоверяющую, что мною сдано восемнадцать килограммов бумагоутиля, я вышел из-под навеса. Навстречу мне через двор плелись со своими тощими мешками Нина и Павлик.
   – Ты уже?.. – удивился Павлик.
   – Ага... – Я небрежно махнул рукой.
   Видимо, их мешки были так легки, что я даже не услышал того привычного лязгающего звука, какой издают весы, когда на платформу опускается груз.
   – У нас одна квитанция, – смущенно сказал Павлик, выходя с Ниной из-под навеса, – на пять килограммов.
   – Значит, всего двадцать три...
   Павлик, всегда сдержанный, скупой в проявлении чувств, содрал с головы ушанку, кинул в снег, придавил ногой, затем, не отряхнув, нахлобучил на затылок и двумя руками пожал мне руку.
   – Ты великий человек! – сказала Нина. – Завтра мы пойдем на каток.
   Это была высокая честь. На каток Нину обычно сопровождали старшеклассники.
   В проходной мы столкнулись с Карнеевым и еще двумя ребятами из его звена.
   – Зря идете, братцы, – сказал им Павлик. – Там пусто.
   – Неужто нам ничего не оставили? – улыбнулся Карнеев.
   Меня всегда раздражала его улыбка, какая-то слишком легкая, случайная и оттого словно бы пренебрежительная.
   "А вдруг он догадается сделать то же, что и я?" – мелькнула испуганная мысль. Но тут же я понял, что Карнееву и в голову не придет подобное, хотя бы он сто раз проиграл соревнование. И мне стало душно, словно лежащая в кармане квитанция придавила мне грудь всей обозначенной в ней тяжестью...
   – А где разводят шампиньоны? – спросил я Павлика, когда мы уже приближались к дому.
   – Понятия не имею, – удивленно ответил Павлик. – Я думал, грибы нельзя разводить.
   – Кроме шампиньонов, – вдруг сказала Нина. – Их разводят во Франции, я читала.
   – А у нас разводят?
   – Наверное... Они вкусные!
   – Да уж и вкусные!.. – сказал я с болью. – Что я, шампиньонов не видал?
   – Видать видал, а едать не едал! – пробормотал Павлик.
   Нина засмеялась.
   – Самые вкусные грибы на свете! Моя бабушка жарит их в сметане – пальчики оближешь!
   – Ну и черт с ними!.. – сказал я.
   Лина Кузьмина говорила долго. Отряд вышел на первое место в базе, и Лина, самая молодая вожатая, внутренне ликовала. Маскируя свое ликующее чувство, она с нарочитым спокойствием и ненужной обстоятельностью рассуждала об итогах соревнования. Особенно много внимания уделила она "замечательной инициативе 1-го звена", привлекшего к сбору бумаги малышей. Можно было подумать, что Петров с Карнеевым открыли новый материк. Она даже обмолвилась, что это самый ценный результат соревнования. Можно было подумать, что победили не мы, а первое звено. И странно, меня это почти не трогало. Хотелось лишь одного: чтобы все скорее кончилось.
   Не такой рисовалась мне победа. Я думал, это будет самый счастливый день в моей жизни, а мне было томительно и пусто. Я глядел на знамя, распластанное по стене, на золотой горн; обычно один их вид подымал мою душу, а сейчас и знамена и горн казались чужими, холодными.
   Но вот каким-то будничным голосом Лина сказала:
   – Все же победу в соревновании одержало второе звено.
   Громко и дружно вспыхнули аплодисменты, словно легкая волна пробежала по кумачовому полотнищу знамени.
   – Мне хотелось отметить лучших, – продолжала Лина, – но Ракитин говорит, что лучшие – это все звено!..
   – Неправда! – вскочил Чернов. – Мы плохо работали. Почти всю бумагу собрал сам Ракитин!..
   – Не преувеличивай, Чернов... – пробормотал я, скромно потупясь. И тут же до меня дошел другой, ядовитый смысл им сказанного. – Неправда! – без передышки, но уже в ином тоне крикнул я. – Все собирали, и ты собирал!
   – Да что мы собрали!..– махнул рукой Чернов и сел.
   Наше звено возмущенно загалдело. Прав Чернов или нет, сейчас это никого не интересовало; ребят обозлило, что он наводит тень на нашу победу.
   – Тише, товарищи! – Лина стукнула ладонью по столу. – Если звеньевой показывает пример в работе, в этом нет ничего плохого...
   Дверь приоткрылась, и в щель просунулась повязанная платком голова коридорной нянечки.
   – Кузьмина, тебя к директору требуют!
   – У меня сейчас сбор! – блеснула стальными глазами Лина.
   – Да я ему говорила, а он велел срочно...
   – Подождите, ребята, – сказала Лина и вышла из комнаты.
   Когда Лина вернулась, глаза ее казались не стальными, а свинцовыми.
   Она села за свой столик, сжала виски длинными пальцами, затем тряхнула головой и тихо сказала:
   – Большая неприятность, ребята. С почтамта поступило заявление: кто-то из пионеров сдал в утиль связки с брошюрами.
   Вспыхнул короткий смешок и, будто удавленный, смолк.
   – А зачем?.. – удивленно проговорил кто-то.
   – Небось, для веса, – пояснил Ладейников.
   – Чепуха! – громко и брезгливо сказал Карнеев. – Никто из наших не мог этого сделать!
   – Помолчи, Карнеев! Директор хотел прийти сюда, но я сказала, что мы сами разберемся. Кто был сегодня на почтамте?
   – Я, Цыганов и Васильева, а из второго звена – Ракитин, Барышева и Аршанский, – с вызовом ответил Карнеев.
   "И чего он лезет? – тоскливо подумал я. – Хочет показать, что он ни при чем? Да на него и так никто не подумает... "
   – Ну вот, – сказала Лина, – я обращаюсь к названным товарищам: кто из вас это сделал?
   – Я! – прозвенел за моей спиной такой знакомый и любимый голос, что я мгновенно узнал бы его из тысячи голосов.
   – Ты, Барышева? – недоверчиво произнесла Лина. – Зачем?
   – Надоела возня с мусором, – свободно ответила Нина. – А Ракитину подавай мировой рекорд. Ну, я и сунула эти брошюры. Подумаешь, ценность: "Как разводить опенки в сухой местности"!
   – А ты понимаешь, Барышева, что ответишь за это пионерским галстуком? – как-то без особого гнева сказала Лина.
   Короткое молчание и затем:
   – Да!
   Я молчал не потому, что хотел схватиться за спасательный пояс, брошенный мне Ниной. Я молчал от счастливой растерянности, от огромного, до боли сладкого чувства, залившего мне душу. Ради меня Нина взяла на себя стыдный и жалкий проступок, не испугалась ни позора, ни кары!..
   – Барышева тут ни при чем, – сказал я, вставая. – Это сделал я.
   – Ладно прикрывать-то!.. – крикнул Ладейников.
   – Не валяй дурака! – жестко сказал Карнеев. Но по тому, как металлически холодно вспыхнули глаза Лины, я понял, что она мне поверила.
   – Чем ты докажешь?
   – Брошюры назывались "Как разводить шампиньоны" – четыре связки...
   Стало очень тихо, лишь за моей спиной любимый голос прошептал:
   – Ну и дурак!
   – Может, ты потрудишься объяснить, зачем ты это сделал? – со сдержанной яростью проговорила Лина.
   Я ничего не ответил Лине, да и не сумел бы я сейчас объяснить, что заставило меня сунуть в мешок брошюры. Я думал в это время: настанет ли день, когда я буду вспоминать об этом, как о давно минувшем и мне безразличном?
   – Ясно зачем, – раздался насмешливый голос Юрки Петрова. – Чтобы победить в соревновании!
   – Честно – кишка тонка, так давай на обмане! – крикнул Чернов.
   – Это подло! – с отвращением сказал Карнеев. И только его слова попали мне в сердце.
   Чем злее и беспощаднее меня осуждали, тем сильнее крепла во мне уверенность, что все кончится благополучно. Мы столько лет дружили, неужели ребята не понимают, что не просто из тщеславия и самолюбия совершил я свой дурацкий поступок. И когда секретарь отряда, новенькая в нашей школе, Женя Румянцева сказала, что я недостоин носить галстук и меня надо гнать из отряда, я усмехнулся, настолько мне это показалось диким.
   – Согласны с предложением Румянцевой? – поднялась из-за стола Лина.
   Тогда я тоже встал и, ни на кого не глядя, пошел к двери.
   – Ракитин, ты куда? – крикнула Лина.
   Я не ответил, и дверь пионерской комнаты захлопнулась за мной.
   – Нешто уже кончилось? – спросила меня заспанная уборщица, выдавая мне пальто.
   – Нет еще.
   – А ты чего раньше времени убег? – проворчала старуха.
   Я молча выдрал из рукава шапку, нахлобучил на голову и, не попадая в рукава пальто, выскочил из раздевалки.
   На чугунных перилах школьного крыльца лежал пушистый молодой снег. Я сгреб его ладонью и отправил в рот. Снег мгновенно стаял в холодную, с металлическим привкусом каплю воды. Я с усилием проглотил эту каплю. Затем я побежал на угол Лялина переулка и купил у лоточника две толстых папиросы "Люкс". Моя мать внушила мне священный ужас к курению. Я всерьез думал, что погибну, стоит мне только закурить. Но я выкурил подряд две толстых, крепких папиросы и ничего не почувствовал, наверное, оттого, что не затягивался.
   Неужели из-за одной ошибки можно зачеркивать всю жизнь человека? Еще в первом классе я заболел мечтой о пионерском галстуке. В нашей школе не было звездочки октябрят, и я с огромным трудом пристроился к октябрятам базы ВСНХ. Сборы там происходили вечером, и путешествие от Армянского переулка до площади Ногина требовало мужества. Я не мог попросить у мамы на трамвай, она никогда бы не пустила меня одного в такую даль да еще вечером. Но однажды у меня оказался в кармане гривенник, и после сбора, в одиннадцатом часу вечера, я вскочил в 21-й номер трамвая. Я обнаружил, что еду не в ту сторону, когда под колесами проухал незнакомый мост, маслянисто отблеснула река и в черное небо уперлись гигантские черные заводские трубы. В отчаянии я соскочил на полном ходу на булыжную, сразу ускользнувшую из-под ног мостовую, которую я обрел, лишь больно растянувшись на ней всем телом. А потом меня, словно эстафету, передавали друг другу разные ночные прохожие, пока я, растерзанный, окровавленный и навек потрясенный ночной враждебной громадностью города, не оказался в тихом устье Армянского переулка. Почти год ходил я на площадь Ногина, работал там рубанком и стамеской, ножницами и клеем, и за этот год выяснилось, что мои родители не имеют никакого отношения к ВСНХ. Меня выгнали.
   Мой сосед по квартире и старый друг Колька Поляков записал меня в звездочку при своей школе. К торжественному дню присяги я красиво оформил ленинский уголок будущего отряда, но к присяге допущен не был, поскольку выяснилось, что я учусь в другой школе... Да, я в полном смысле слова выстрадал красный галстук и ни за что его не отдам. Вся история моей пионерской жизни прошла у меня перед глазами, пока я слонялся вокруг школы, куря папиросы. И чем больше я думал, тем сильнее убеждался, что я хороший человек и нельзя так поступать со мной. Ведь я хотел, чтобы ребята поверили в себя, гордились своим звеном, злее работали. А тут еще Чернов постоянно совал мне палки в колеса, да и Тюрина... Может, это Карнеев их подучил? Как это он крикнул: "Подло!" Тоже мне чистоплюй! Сам настраивает против меня ребят и еще орет!..
   Все распиравшие меня чувства слились в одно, огромное, как жизнь: в ненависть к Карнееву. Теперь я знал, что мне делать. Это не спасет, не выручит меня, но я должен это сделать, чтобы жить дальше.
   Я быстро вернулся к школе и стал в тени подворотни на другой стороне. Ждать мне пришлось недолго. Вот распахнулась дверь, и, кутаясь в свою тигровую шубку, с крыльца сбежала Тюрина. Я глядел на нее и чувствовал, что с наслаждением продырявил бы эту полосатую шкурку со всей ее начинкой.
   Гурьбой вышли Ладейников, Панков, Сергиенко и сразу погнали по мостовой консервную банку.
   Появились Нина Барышева и Павлик. Они о чем-то говорили, озирались, будто отыскивая кого-то. Я глубже запрятался в подворотню. Но вот Нина почти бегом устремилась к Чистым прудам, туда же медленно, поминутно оглядываясь, побрел и Павлик. Потом высыпала большая толпа ребят и растеклась по переулкам. Наконец показался о своей короткой курточке и кепке с пуговкой Карнеев. Мне повезло: он был один. Задумчиво насвистывая и заложив руки в косо прорезанные карманы, он постоял, поднял воротничок и быстро сбежал по ступенькам.
   Я нагнал его под высоким старинным фонарем.
   – Ну-ка, постой!
   Карнеев остановился, знакомо изогнув тонкие брови.
   – Я давно хотел тебе сказать... Ты... ты сволочь... Я тебя вызываю...
   Он как-то странно посмотрел на меня. В его долгом взгляде не было ни растерянности, ни удивления, лишь заинтересованность, будто он хотел решить для себя какую-то загадку.
   – Ты с ума сошел! – проговорил он наконец.
   – Не увиливай!.. Я тебя вызываю!.. Что, побежишь жаловаться, любимчик?..
   Губы Карнеева дернулись, но не сложились в улыбку.
   – Тебе хочется сорвать злобу? Не понимаю только, почему ты выбрал меня?..
   – Ладно трепаться, еще как понимаешь! Кто подначивал ребят против меня?
   – Хватит! – с силой сказал Карнеев. – Сумасшедший ты или просто дурак, мне это надоело. Говори, куда идти?
   Мы быстро зашагали к Чистым прудам. Там, в левом углу, в стороне Покровских ворот, находилось наше ристалище. Мы давно выбрали это место, где никто не мог нам помешать.
   Карнеев все время меня обгонял. Можно было подумать, что ему не терпится в драку. Но скорее всего он просто волновался. Уж кто-кто, а Карнеев не был драчуном. Ростом чуть повыше меня, но щуплый, худенький, он в неписаном школьном реестре занимал по силе одно из последних мест, слабее его были только Чернов да, пожалуй, Миша Хорок. Я же в шестых классах уступал лишь волжанину Агафонову, но тот мог осилить и восьмиклассника. Карнеев никогда не дрался, его и не задевали. Тронуть Карнеева – значило иметь дело со всем первым звеном, а там были серьезные люди.
   Около бульвара я заметил Павлика и окликнул его. Это было очень кстати: не полагалось драться без свидетелей.
   – Ты не возражаешь против Аршанского?
   – Конечно, нет! – улыбнулся Карнеев.
   Что ни говори, он прекрасно владел собой. И это его мужество и его слабость, так ощутимая во всей ею поджарой фигурке, поколебали мою решимость, мне вдруг расхотелось с ним драться. Я уже не верил, что он подзуживал ребят, впервые за весь этот тягостный вечер я стал сам себе противен.
   Павлик, с присущей ему сдержанностью, ни о чем не спросил. Он видел, куда мы направлялись, и молча пошел рядом. У меня мелькнула надежда, что Карнеев, не привыкший к нашим рыцарским церемониям, скажет Павлику что-нибудь шутливое, я подхвачу, и все уладится. Но Карнеев и не думал шутить. Его вынудили принять участие в том, что было противно его натуре, и сейчас он с обычной добросовестностью хотел довести дело до конца. Будь во мне больше истинной смелости, я бы попросил у него прощения, но на это меня не хватило.
   Мы подошли к железному ящику уборной. От нее на землю падала густая черная тень, за пределами тени промороженная земля в тончайшей наледи казалась стеклянной.
   – Перчатки снять? – спросил Карнеев.
   – Как хотите, – ответил Павлик.
   – Можно в перчатках... – сказал я.
   – Ну, начинай.
   – Нет, ты начинай...
   – Ты меня вызвал, ты и начинай.
   Я ткнул его кулаком в плечо, и Карнеев бросился на меня. Если бы он не был так безрассуден и отважен, все бы обошлось, я совсем не хотел его бить. Но драка имеет свои законы. Обороняясь от сыпавшихся на меня градом несильных ударов, я совсем не нарочно попал ему в нос. Карнеев упал, но тут же вскочил, по лицу его текла кровь.
   Павлик протянул ему носовой платок.
   – Ничего, ничего!.. – Карнеев попытался улыбнуться.
   – Высморкайся, – сказал Павлик, – а то дышать не сможешь.
   Карнеев высморкался и вернул платок. Потом он довольно ловко ударил меня в челюсть. Я отступил, он прыгнул вперед и заколотил меня по голове. И тут мне показалось, что он совсем неплохо дерется, и я ударил его по-настоящему и еще раз. Он снова упал, встал, плюнул кровью и опять пошел на меня. Я ударил его в скулу, он опять упал.
   – Хватит! – сказал Павлик, подавая ему руку. Карнеев поднялся, под глазом у него натекал синяк, по подбородку бежала темная струйка.
   – Ничего не хватит! – сказал он с искусственной, жалкой усмешкой.
   Я не мог смотреть на его худенькое разбитое лицо. В горле у меня стоял комок, я чувствовал: еще секунда – и я разревусь. Я умоляюще взглянул на Павлика.
   – Хватит! – повторил Павлик.
   – Это нечестно! – возмутился Карнеев.
   – Ладно, продолжайте.
   Теперь я уже злился на Карнеева, злился, что он принуждает меня к драке, принуждает бить его, бить, и жалеть, и мучиться собственной низостью. И только для того, чтобы это скорее кончилось, я перестал себя сдерживать. Кепка слетела с его головы, затем он как-то умудрился потерять перчатку и, падая в очередной раз, ободрал руку о мерзлую землю. Наверно, это было очень больно, он несколько секунд сидел на земле, зажимая кисть коленями, а когда встал, лицо его было совсем белым.
   – Кажется, я вышел из строя, – через силу, спокойно проговорил он.
   – Что, доволен? – сказал я от злобы не на него, а на себя.
   Набрав в горсть снега, Павлик протянул его Карнееву. Карнеев умылся снегом, стряхнул с лица пропитавшиеся кровью комочки, вынул чистый носовой платок и утерся.
   – Доволен, – сказал он, – я ведь никогда не дрался.
   – Ты молодец, – сказал Павлик.
   – Чепуха! Будь здоров, Аршанский! – Карнеев сделал приветственный жест рукой, и щуплая фигурка его скрылась в тени деревьев.
   – Ты бы еще целоваться с ним полез! – упрекнул я Павлика.
   Мой друг не ответил.
   – А я рад, что набил ему морду! – сказал я. – Иногда это полезно.
   Павлик молчал. Такая была у него манера: если он был в чем-либо не согласен со мной или что-то осуждал во мне, он замолкал, и не было возможности его разговорить.
   – Слушай, Великий немой, одно ты можешь сказать мне: чем кончился сбор?
   – Лина хотела проголосовать твое исключение, – холодно ответил Павлик, – а Карнеев сказал, что это надо сперва обсудить на совете отряда: так и решили.
   – Что же ты раньше молчал?
   – А ты спрашивал?
   – Теперь он меня угробит!
   – Кто?
   – Карнеев, кто же еще!
   Тут Павлик снова замолчал, и больше мне не удалось вытянуть из него ни слова.
   У Меньшиковой башни нам встретилась Нина Барышева, я остановился с ней, а Павлик, не задерживаясь, прошел дальше.
   – Ты куда пропал? – спросила Нина.
   – Так... ходил... Слушай, как тебе пришло в голову сказать на себя?
   Нина засмеялась.
   – Я сразу догадалась, что это ты... Мне что – ну, выгонят, потом назад примут, а для тебя – конец света.
   – Ну, спасибо.
   – Да ладно!.. А знаешь, мне, по правде говоря, нравится, что ты эти брошюры жахнул. Ей-богу! Не всякий бы решился. А я люблю, кто рискует. Победа или смерть! – Она опять засмеялась.
   Не знаю, говорила она от души или из желания подбодрить меня, но слова ее не доставили мне радости. Мне совсем не хотелось, чтобы она восхищалась тем, что не было во мне моим, это не приближало, а отдаляло ее от меня.
   – Только не ханжи, – будто угадав мои мысли, сказала Нина. – На каток идем?
   Я забыл, что сегодня открытие сезона.
   – Конечно, пойдем, – сказал я, немного помедлив. Чтобы не сталкиваться в раздевалке с нашими ребятами, я надел коньки дома и зашагал по хрустким от песка, обледенелым тротуарам к Чистым прудам. Когда я увидел гирлянды лампочек над ледяным полем, услышал музыку, звонко-хрипло рвущуюся из репродукторов, все тягостные переживания оставили меня, тело наполнилось упругой радостной силой, будто предощущением полета. Я перелез через низкую ограду, проваливаясь по пояс, одолел крутой снежный вал, опоясавший каток, и с отвычки чуть не шлепнулся навзничь, когда лезвия коньков коснулись гладкого зеленоватого льда. Разогнавшись на мысках своих хоккейных коньков, я в резком темпе пробежал метров пятьдесят, четко прошел поворот и понял, что не забыл старую науку. Я круто, на одной ноге затормозил и только успел распрямиться, как кто-то налетел на меня сзади и обнял за плечи.
   – А я уж думала, ты не придешь! – сказала Нине.– Решил сэкономить рубль?
   – Да нет... Неохота с нашими встречаться. Ну что, рванем?
   – А ты не разучился?
   – Увидишь!..
   Мы взялись наперекрест за руки и побежали в сторону теплушки, наши коньки согласно резали лед. Бежать было легко и приятно, четкий ритм дарил ощущением единства, какой-то понимающей близости. Но это было только разминкой, пробой сил, так не разовьешь большой скорости. И перед поворотом Нина крикнула сквозь громкую музыку:
   – Выходи вперед!..
   Вот теперь начался настоящий бег. Пригнувшись и закинув левую руку за спину, я пошел неразмашистым, сильным, рубленым шагом. Нина шла за мной, шаг в шаг, держась за мою руку. Если идущий позади слабее тебя, все удовольствие пропадает: тащишь его, как на буксире. Нина бегала не хуже меня, поскольку же мне приходилось одолевать сопротивление воздуха, ей было легче наращивать скорость. Она была не столько ведомой, сколько толкачом, я все время чувствовал нажим ее руки, и это заставляло меня бежать быстрее и быстрее. Врозь нам не удалось бы развить такой скорости.
   Круг за кругом отмахивали мы по большой дорожке катка, и другие конькобежцы почтительно расступались, освобождая нам путь. Каток был освещен неравномерно: близ теплушки залит огнями, а противоположная сторона тонула во мраке, чуть просквоженном тощим светом лампочек. И мы все время проносились из света в темь, изо дня в ночь. На освещенном круге у теплушки толпились наши: Юрка Петров показывал свои фокусы. Мелькнула Тюрина, даже на катке она не расставалась с тигровой шубкой, Ладейников об руку с Лидой Ваккар, маленький Чернов на длиннющих "норвегах". Потом я заметил и Карнеева с черной повязкой на глазу – пришел демонстрировать свои раны. Интересно, сказал ли он ребятам, кто ему подбил глаз?
   Когда мы снова вынеслись на темную половину катка, я вдруг перестал ощущать нажим Нининой руки и затормозил.
   – Устала! – Нина обмахивала варежкой разгоряченное лицо.– Пошли к нашим.
   – Не пойду.
   – Пошли!.. Юрка показывает "пистолет" с поворотом.
   – Ну ладно... Слушай, кто это разукрасил Карнеева?
   – Не знаю. Хочешь спрошу?..
   И, не дождавшись ответа, Нина покатилась к теплушке.
   Все было правильно. Не стоило обижаться на Нину. В конце концов я не был ни Шаповаловым, ни Конрадом Вейдтом. И Юрка Петров показывал "пистолет" с поворотом, а это никому из нас не давалось... Я смотрел, как Нина легко бежит по льду в своем красном свитере и красной шапочке, и вдруг безотчетно, спиной, почувствовал опасность. Оглянувшись, я увидел, что ко мне приближаются Калабухов, Лялик и Гулька. Все трое были без коньков, их ноги разъезжались, и мне ничего не стоило сбегать к теплушке за подмогой. Но я понял, что не могу этого сделать. Мои товарищи рядом, но я не смею крикнуть им: "На помощь!"
   Калабухов придерживался странного правила: если Нины не было рядом со мной, он никогда не начинал драки. Так и сейчас. Он хмуро глянул на меня и сказал:
   – Мотай отсюда!..
   В руке он держал тонкий железный прут и этим прутом совсем не больно ударил меня по бедру. Можно было не обратить внимания на жест Калабухова и тихо убраться с катка. Я сам спровоцировал драку, вернее сказать, избиение. Это была какая-то странная месть самому себе. Я выхватил у Калабухова прут и отшвырнул далеко в сугроб. Они взялись за меня все сразу. Коньки не давали мне никакого преимущества, напротив: я только успел ударить Лялика коньком по голени, как тут же был сбит с ног. Я уже не сопротивлялся, только прикрывал лицо и живот.
   Было очень скверно возвращаться домой на коньках. Ноги стали ватными, я все время спотыкался и раз упал, больно ударившись локтями. Я уже хотел сиять коньки, идти прямо в носках, но не мог развязать смерзшиеся шнурки. А потом я стал видеть свей чудовищно распухший нос, он розоватым бугром выпирал на моем лице, натянув кожу щек.
   – Что с тобой? – в ужасе воскликнула мама, когда я, стуча коньками, вошел в комнату.
   – Упал на лицо.
   – Что-то ты слишком часто падаешь на лицо! Возьми свинцовую примочку.
   Я стоял у окна, промокал нос свинцовой примочкой и опять думал: будет ли такой день, когда я стану вспоминать о нынешней своей беде, как о чем-то давно прошедшем и неважном?
   Мягко растекался зеленоватый лунный свет по заснеженным крышам, в вышине чернели купола старинной церкви, построенной при Иване Грозном, в окнах домов уютно желтели и розовели абажуры. И завтра будут так же лунно зеленеть снег, и чернеть купола, и алеть, желтеть абажуры, и ничего не изменится в окружающем мире, только мне придется начинать жизнь сначала.
   Я где-то читал, что мужчина должен уметь проигрывать, что сила человека проверяется поражением. Я виноват и знаю, что виноват, мне нечего рассчитывать на снисхождение. Мужественно и покорно приму я любую кару...
   На другой день я не пошел в школу. Я чувствовал, что не смогу появиться на совете отряда. От вчерашнего моего смирения не осталось следа. Все мое существо восставало против того жестокого приговора, который, я почти не сомневался в этом, мне вынесут.
   Вместо школы я отправился в кругосветное путешествие по кольцу "А". Незаконность этого маленького путешествия придавала особую остроту и странность всем моим впечатлениям. Казалось, в городской жизни таится какой-то второй, тайный смысл. Не зря так нахлестывали лошадей извозчики, каменно восседавшие в своих толстых шубах на высоких облучках саней: они-то знали то радостно-скрытное, что гнало их седоков в снежные дали улиц. Не зря так отчаянно сигналили машины, яростно прорывая уличную толчею в погоне за неведомым призом. Не зря штурмовали площадки трамваев и дверцы тупорылых автобусов толпы людей: им тоже надо было поспеть на какой-то их праздник. Мне казалось, город наполнен счастливыми людьми, счастливыми машинами, счастливыми лошадьми. А потом я вспомнил, что завтра выходной и все вокруг торопится на отдых...
   Маленький чистый глазок, отвоеванный мной у затянутого морозом стекла, все время подергивался стрельчатым узором, я отогревал его дыханием и опять видел людей, машины, лошадей с инеем на храпе, но почему-то не узнавал улиц и очень удивился, увидев вдруг стенд кинотеатра "Центральный". А потом, думая, что мы на Гоголевском бульваре, я вдруг обнаружил под самым окошком каменный парапет Москворецкой набережной и заснеженную белую реку, а потом, не узнав Яузские ворота, я решил, что заехал в какой-то другой, незнакомый провинциальный город, сплошь двухэтажный, с золотыми кренделями над дверьми булочных. А вот уже и Чистые пруды, мы сделали полный круг, и надо сходить, кондукторша давно косится на меня.
   Потом я долго слонялся по двору и понял, что прогульщики – самые несчастные люди на свете. До чего же томительно, скучно и пусто болтаться без дела!
   Во двор то и дело въезжали широкие, приземистые сани, груженные бочками с вином. Сизоликие, огромные возчики, в брезентовых плащах поверх тулупов на пахучей овчине, без устали ругали все на свете: мороз, своих заиндевевших красноглазых битюгов, друг друга и самих себя. Бочки сползали по каткам в темные недра подвалов, возчики, ругаясь, разворачивали сани, визжали полозья, скрипели оглобли; воробьи слетались на дымящиеся кучи навоза. Когда последние сани съехали со двора и захлопнулись обитые жестью створки подвальных воротец, я понял, что могу вернуться домой: был третий час.
   Тут началось самое мучительное. Каждые десять – пятнадцать минут я звонил Павлику и выслушивал все более сухой ответ его матери, что Павлик еще не пришел из школы. Я знал, что совет отряда не может кончиться так скоро, что Павлик прямо из школы зайдет ко мне, и все-таки звонил. Стемнело, но я не стал зажигать огня. Оттого, что в комнате было темно, особенно ярко сиял снег за окнами.
   – Ты чего сидишь в темноте? – спросил Павлик, входя и щелкая выключателем.
   Я зажмурился от света и, зевая, пробормотал:
   – Ну, чего там у вас?..
   – Где?.. – тоже зевая (он не терпел ломания), спросил Павлик.
   – На совете отряда, идиот!
   – Вот так-то лучше!.. Все в порядке, галстук тебе оставили.
   – Не валяй дурака! – закричал я, и рука моя непроизвольно сжала концы галстука.
   – Ну, ну, спокойно.
   – Прости, пожалуйста... Не сердись. И расскажи, как все было.
   – Поначалу паршиво. Лина требовала исключить, Румянцева ее поддерживала, Мажура сидел темнее тучи, и все были уверены, что он тоже за исключение... Ну, а потом Карнеев толкнул речь...
   – Что же он говорил?
   – Не стоит передавать: зазнаешься. В общем, он сказал, что пошел бы с тобой в разведку. Тут Мажура засмеялся: "Молодец, хорошо друга защищаешь! " "А он вовсе мне не друг, товарищ – да, а дружбы у нас нет». "Почему?" Карнеев покраснел. "И скажу! Сам Ракитин, может, лучше всех в отряде работает, а наладить работу звена не умеет. Ему и обидно..."
   – Слушай! – вскричал я. – А ведь он совершенно прав, я действительно никудышный звеньевой!
   – Наконец-то понял...
   Теперь я понимал. Понимал не только это, но и многое другое, и прежде всего – какая сила в прощении. Все во мне будто осветилось ярким и ровным светом, не осталось ни одного темного угла, где бы могло притаиться что-то мелкое, самолюбивое, жалостливое к себе.
   Я подошел к окну, увидел снег, крыши, купола, пятна абажуров и вспомнил, как смотрел на них вчера. Все вышло совсем не так, как мне думалось. Нежданно быстро минула беда, но что-то не минуло, и это останется во мне навсегда, не бедой, не горечью, а новой важной частицей меня самого.

Рисунки Ф. Лемкуля.